Музей Шансона
  Главная  » Архив  » Тесты песен

Тексты песен, стихи

Всего песен: 31155

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  

Вадим Козин

1  2   3 
  1. Беспризорники
  2. Бирюзовые колечки
  3. В час раздумья
  4. Ветка сирени
  5. Всем ты, молодец, хорош
  6. Всё как прежде, всё та же гитара
  7. Встреча
  8. Вы мне напомнили былое
  9. Глядя на луч пурпурного заката
  10. Граждане, послушайте меня
  11. Грёзы
  12. Грустное танго
  13. Два друга
  14. Две гитары
  15. Дремлют плакучие ивы
  16. Друг милый, послушай, послушай
  17. Дружба
  18. Дружба
  19. Её любовь
  20. Жалобно стонет ветер осенний
  21. Жигули
  22. Зима
  23. И льётся песня
  24. Идут белые снеги
  25. Калитка
  26. Ковыль
  27. Когда проходит молодость
  28. Когда я на почте служил ямщиком
  29. Коробейники
  30. Курилы, Курилы

Дружба
(Когда простым и нежным взором)

Исп.: Вадим Козин

Из книги Виктора Арышева "Мой песенный роман" том 1.

Когда простым и тёплым взором
Ласкаешь ты меня мой друг.
Необычайным цветным узором
Земля и небо вспыхивает вдруг.

Веселья час и боль разлуки
Хочу делить с тобой всегда.
Давай пожмём друг другу руки
И в дальний путь на долгие года.

Мы так близки, что слов не нужно,
Чтоб повторять друг другу вновь,
Что наша нежность и наша дружба
Сильнее страсти, больше чем любовь.

Веселья час придёт к нам снова,
Вернешься ты и вот тогда.
Тогда дадим друг другу слово,
Что будем вместе, вместе навсегда.

А ДЯДЯ КОЗИН В ЭТОЙ ЖИЗНИ ПОНИМАЕТ...
Петь я начал в самом раннем детстве, - сколько вот себя я помню, столько и пою. 
И даже в люле пел, - я, правда, этого не помню, - но мои родные любят мне рассказывать 
об этом. Думали сначала, что я плачу. Оказалось: нет, я так пою, - вернее, подпеваю им. 
Им – это бабушке моей: она меня растила, и при этом напевала что-нибудь: всегда, 
не умолкая; дяде моему: а он не только пел почти без перерыва, но ещё и на гитаре 
чудеса творил; ну, и, конечно, моей маме: редко, правда, виделся я с ней, - 
она была почти всё время на работе почему-то, но, однако, пела звонче всех, - 
как соловей, - а если уж возьмёт гитару в руки: всё тогда, - народ сбегается, 
причём не только с нашей улицы. Вот так и рос я, - так я им и подпевал. И папе своему 
я тоже был бы рад подпеть, но где там: Колыма – не ближний свет. Хотя и не такой 
далёкий: вскоре я уже был там, - сбылись мои мечты. И мой отец зовёт меня: иди, мол, 
матери подпой. А мы буквально только что приехали: деньком, - но я уже был синий, - 
перепачкан с головы до ног: и руки синие, лицо такое же, - как Фантомас. Нашёл под сопкой,
прямо возле дома голубичную поляну, и припал к ней. Ягодка уже чуть подморожена, 
ведь осень на носу, - ну, до чего же вкусная она: вкуснее просто не бывает, - объедение. 
И главное, никто её не объедает: рядом с ней такая же брусничная полянка, - тоже 
чудо-ягодка, - ну, а грибов, вообще, как в сказке: семьями они растут, - 
маслятушки-ребятушки. А собирать их некому: старателям, конечно, не до них, - 
у них промывка аж до октября. Ну, ничего, ребята: к вам помощничек подъехал, - 
всё соберём, всю ягодку: засахарим её, наварим морса, - а грибочки, те, что не съедим, 
замаринуем. Дом находится в двух километрах от посёлка: тишина вокруг, безлюдье, 
и такая красота. А в доме у нас гость: папин напарник Петя Бочкарёв – земляк наш 
томский, - важный человек в артели, - съёмщик он: снимает золото с промывочных 
приборов, - а мой папа его возит на «захаре»: так в простонародье называют «Зил-157». 
На столе гостинцы: ананас откуда-то, - ни разу в жизни не видал его ещё; конфеты 
«трюфели», - богато жить не запретишь: девять рублей за килограмм, - дороже даже, 
чем «Салют», - в большом пакете, - высыпать пока их не во что, - ну, ничего, и так 
съедим; коньяк болгарский – «Плиска», - тоже не дешёвый: восемь девяносто, - 
это две бутылки водки плюс «Агдам» впридачу. А старателям в промывку пить нельзя: 
у них сухой закон, - негласный, - но, однако, Петя мог себе позволить нарушение его, 
- и папа мой с ним за компанию. Но это всё ещё цветочки: и конфетки, и коньяк, 
и даже ананас. Ведь между ними на столе лежал ещё магнитофон: кассетный, - судя по 
названию, японский, - «Сони», - очевидное-невероятное. Две клавиши на нём нажаты: 
значит, идёт запись. И понятно: мама ведь играет на гитаре и поёт.  А песня – 
самая моя любимая, и мамина, конечно, тоже – «Журавли». «Здесь под небом чужим я, 
как гость нежеланный. Слышу крик журавлей, улетаюших вдаль. Ох, как сердце болит, 
и как хочется плакать…»
Песня эта, кстати говоря, ещё и дяди моего любимая, - она, вообще, его коронный 
номер: все свои концерты он с неё и начинал. А после исполнения её обычно говорил, 
что «эта песня Козина», - и добавлял ещё: «Он отсидел два срока». И все, конечно, 
одобрительно кивали головами: дескать, парень наш, - и сразу предлагали выпить 
за него, - «За тех, кого нет с нами!..» Ну, и я туда же, по традиции: сказал, 
чья это песня, - заодно и объявил о том, что Козин отмотал два срока. Петя 
удивлён был, даже очень, - он спросил меня: откуда, мол, такая информация. 
А я ему ответил: это не секрет, мол, в моём городе об этом знают все, и песни 
Козина поёт весь город. Это ещё больше удивило Петю: а какие, мол, ещё?.. Ну, 
хочешь, так спою, - со взрослыми я вёл себя почтительно, конечно, но старался 
с ними быть уже на равных. Ну, давай – мне Петя говорит, - и щёлкнул клавишами 
на своём магнитофоне. Ничего себе!.. Меня ещё ни разу не записывал никто. 
Такая честь. И я запел романс «Пара гнедых», - зажмурившись, как дядя мой – 
точь в точь, - старался ведь копировать его манеру исполнения: один в один, - 
и, получив аплодисменты после окончания, я произнёс его же фразу: «Вот и Козин 
тоже кони бросил». По идее, если как в Анжерке, после этих слов всем полагалось 
выпить за помин его души. И папа мой, действительно, наполнил коньяком 
стаканчики, но тост он произнёс совсем другой: «Дай, Бог, ему здоровья!..» 
Выпил и добавил: «Козин жив, сынок!.. Действительно, в Анжерке все считают, 
что он умер. Потому как он пропал: нигде его не видно и не слышно, - 
вся страна так думает. А он живёт вон в Магадане и по-прежнему поёт. Недавно 
даже был на Бурхале, вот здесь, - в гостях у Пети». 
Я разинул рот от удивления, - смотрю на Петю с широко открытыми глазами. Тот, 
смеясь, меня похлопал по плечу: «Ворона залетит», - после чего поднялся с места 
и куда-то вышел: видимо, пошёл к себе домой. А жил он, кстати говоря, 
за стенкой. Вскоре возвращается, - в руках магнитофонная кассета: вставил 
в аппарат, нажал на клавишу. И чей-то голос вдруг: «Петруша!.. Так с чего 
начнём?» - уже с кассеты. Голос Пети: «Если можно с «Дружбы», Алексеич». 
Ничего себе!.. Похоже, Алексеич – это Козин. Снова его голос: «Ну, тогда 
подлей ещё немножко…» Пауза, и вновь: «Хороший коньячок. Болгары – молодцы!» 
А Петя сделал комментарий: уже здесь, воочию: «Он обожает «Плиску». Да. 
Они и впрямь друзья. Фантастика!.. Ведь Козин для меня был всё равно, 
что Бог. А Петя пояснил мне: «Это в Магадане. У него в квартире, прошлым 
летом». А потом послышалось вступление на пианино: зазвучали клавиши, и 
песня полилась: «Когда простым и нежным взором ласкаешь ты меня, мой друг. 
Необычайным цветным узором земля и небо вспыхивают вдруг». 
Вот, это да!.. А голос то, какой красивый у него! Невероятно просто: 
волшебство какое-то. Как страстно он поёт, какие переливы: совершенно 
уникально и неподражаемо, - ни с кем его нельзя сравнить. А песня-то
какая, - ой-ёй-ёй!.. Ну, всё! Это любовь с первого взгляда, - или как это
сказать, не знаю даже: с первого аккорда, - вот слова перепишу её и всё: 
и буду петь её!.. Ещё бы надо что-нибудь узнать об этой песне, чтобы 
объявлять её, как дядя Юра это делает. 
Ого!.. А Козин начал сам рассказывать о ней, - вот, так подарок: «В этой 
песенке, Петруша, всё моё: и счастье, и несчастье». Как это понять? 
Смотрю на Петю, - тот не реагирует.  А Козин, отхлебнув ещё немного коньячка, 
продолжил: «Песня это не моя. Её мне подарили…» - небольшая пауза, - 
он, видимо, задумался, - «… в 34-ом. Мой конферансье Шмульян и пианист – 
Володя Сидоров, - на день рождения. Это было во Владивостоке, как мне 
помнится. Но песню эту сочинили не они, а Поль Марсель, - в Хабаровске мы 
были, и мои ребята как-то с ним договорились. Правда, я тогда не знал об 
этом…» Вновь смотрю на Петю: что за Поль Марсель такой, - в Хабаровске 
ещё?.. Тот понял всё без лишних слов и паузу нажал: «Ну, это псевдоним 
его такой, - вообще, он русский, - Русаков его фамилия, - и он в 
Хабаровске работал, в Доме офицеров. Песню эту написал он не для Алексеича, 
а для Клавдии Шульженко, - он в неё влюблён был. Но потом его арестовали 
по делу об убийстве Кирова, и Шульженко побоялась эту песню исполнять. 
А Козин не боялся ни кого и ни чего». Ох, ничего себе!.. В моих глазах 
опять вопрос. «Вот, почемучка!..» - Петя усмехнулся, - «Всё прям хочешь 
знать!.. Ну, он в стране у нас был самый популярный исполнитель, - 
популярней, чем Утёсов или Виноградов, да никто с ним рядом даже близко 
не стоял. Его и называли, знаешь как?.. Король!.. И он, действительно, 
был королём эстрады!.. А ещё он был у нас в стране перед войной…» - 
тут  Петя паузу, многозначительную, - «… самым богатым человеком!.. Да!.. 
На пару с Дунаевским!.. А в войну он даже выкупил вагон, и паровоз 
к нему в придачу, - ездил ведь по все фронтам: от Мурманска и до Ростова, 
даже в осаждённом Севастополе давал концерты. На передовой бывал не раз, 
и под обстрелы попадал, - чуть не погиб однажды. Маршал Баграмян его за 
это наградил «Красной Звездой», а этот орден дорогого стоит!.. Ладно! 
Дальше будем слушать?..» «Будем, будем!» - папа мой и мама тоже в один 
голос, - им, конечно, это было очень интересно. Ну, а мне так и подавно: 
я сгорал от нетерпения услышать, что там будет дальше.
Козин продолжал. «Узнал об этом только в 43-ем на Лубянке. Мне тогда 
пришить ещё хотели и убийство Кирова, и покушение на Сталина, - ну, 
думал: всё, конец мне, - расстреляют. Если бы не Черчилль точно бы 
поставили к стене». Тут пауза. «Что смотришь так?.. Не веришь?.. Да! 
Сэр Уинстон Черчилль спас меня тогда от вышки!» Голос Пети: «Алексеич! 
Да я верю, верю! Просто не могу понять». Вновь Козин: «Да сейчас 
поймёшь!.. Давай-ка насыпай!..» Силён, однако, Алексеич. «Значит, 
так, Петруша!.. Дело это было в 43-ем, в декабре, под Новый год 
примерно. Я сижу в подвале на Лубянке, жду своего часа. Вызывают. 
Но не на допрос, а под конвоем повезли куда-то. На расстрел, наверное, - 
а что мне оставалось думать?.. Смотрю: аэродром, - военный самолёт, - 
меня заводят внутрь: полетели. А куда, никто не говорит. И в самолёте 
этом я один, - из пассажиров в смысле, - ничего не понимаю. Долго так
летим, - ну, думаю, на Колыму. Однако приземляемся в Баку, - я Каспий 
сверху-то узнал, - там пересадка: сразу же, мгновенно, - и опять 
куда-то полетели, - борт опять пустой!.. И прилетаем мы, Петруша … 
в Персию». «Понятно. – голос Пети. – В Тегеране конференция. И 
Черчилль там справлял свой день рождения. Он ваш поклонник, что ли?» 
«Так и Сталин мой поклонник. - голос Козина – И президент Америки, 
как оказалось, тоже. Выступал я перед ними. А потом ещё и лично перед 
Черчиллем, и лично перед Рузвельтом. Ну, и как ты думаешь, какую 
песню  мне они заказывали чаще всего?» «Думаю, что «Дружбу» - Петин 
голос. «Правильно. - вновь Козин. – Так и получается, что эта песенка 
спасла мне жизнь. Так бы мне помазали зелёнкой лоб. И, кстати говоря, 
назад летел я, до Баку, английским самолётом, - в наших места не было. 
Мне Черчилль лично предложил. А Сталин был не против». «Алексеич!.. - 
Петя удивлённо, - Но ведь вы могли домой не возвращаться, и остаться 
в этом самолёте. Черчилль вам не отказал бы». Голос Алексеича: «Петруша! 
У меня есть Родина. Я бы не смог её предать. А предложения такие 
поступали». «Браво, Алексеич, браво!..» - это Петя на кассете. Ну, и 
мы туда же все: захлопали в ладоши: «Браво!.. Браво!..», даже «Бис!» - 
я крикнул, потому, как очень уже хотел вернуть кассету на начало,
- песня эта показалась мне воистину божественной, и Козин, 
соответственно, каким-то божеством, - ну, мал ещё был я и склонен 
был ещё обожествлять всё то, чему я поклоняюсь. Вот только после 
комментариев к ней, к этой песне самого Вадима Алексеевича Козина, - 
под окнами вдруг забибикал кто-то. Петю вызвали, - и всё: «недолго 
музыка играла», или же «кина не будет», как в то время было очень
модно говорить. И Петю я не видел больше аж до белых мух. 
Но я не унывал. Пошёл в библиотеку и нашёл там сборник с песнями 
«Души прекрасные порывы», - да, он так и назывался, этот песенник, -
как хочешь, так и понимай. И я нашёл в нём эту песню, - «Дружба», - 
и не просто, а с аккордами. Гармония была удобная такая: с ми-минора, 
без единого баре. А я уже чуть-чуть бренчал, - помучился, конечно, 
но к  приезду Пети, - по зиме уже, по окончанию промывки, - взял 
гитару в руки и сыграл ему уже, и спел к всеобщему восторгу всех 
старателей  артели «Дружба» эту песню, с тем же вот названием. 
И вскоре с Петей стали мы дружить: по-настоящему, - прям, не разлей 
вода. У Пети не было семьи, и не было детей, а я к нему тянулся, - 
много общего у нас с ним было. Он историк, -  по образованию, и я 
историк, - начинающий; он шахматист и я, - уже почти на равных с ним; 
ну, и конечно, оба мы любили музыку: и «Битлз» в том числе, и 
«Шокинг Блю», но больше всех Вадима Козина. И я просил его: «Ну, 
познакомь меня с Вадимом Алексеичем, бываем же частенько в Магадане, - 
Петя, ну, пожалуйста!..» А он мне: «Нет! Нельзя!» «А почему?» «А 
потому!» И всё!.. Хоть дом мне показал, где он живёт – на Школьном 
переулке, это прямо в центре города: обычное строение в 5 этажей,  
«хрущёвкой» чаще называемое, - дом номер 1. И я однажды сам в него 
вошёл: этаж 4-ый, а квартира №9, - на двери табличка даже: «Козин 
Вадим Алексеевич», - старорежимная такая, необычная, как в «Мастере 
и Маргарите» на двери квартиры Берлиоза. Но ведь там была квартира 
«нехорошая», а эта вряд ли может быть такой. Однако постучаться в 
дверь я так и не решился. Ведь нельзя, - я мальчик был послушный. 
Ну, а песню эту – «Дружба», - пел я под гитару очень часто: и всегда 
рассказывал о ней, а заодно и о Вадиме Алексеевиче. Многие о нём не 
знали, кое-кто наслышан был, - но всем без исключения и песня эта
нравилась, и мой рассказ о ней, а к личности Маэстро так, вообще, 
все относились после моих слов о нём, по меньшей мере, с восхищением, - 
ну, или даже, может быть, благоговейно.
И вот однажды пел я эту песню своему приятелю Валере и его подружке, - 
я уже не помню, как её зовут. А было это ночью по зиме году так в 
79-ом, в Томске на Московском тракте. Я учился в университете на юрфаке, 
но ещё и успевал работать сторожем на Томском пивзаводе. Модная работа, 
надо вам сказать, - престижная, - и не устроешься ещё: держал её немало 
лет уже мой факультет, - юрист юристу только и передавал эту работу. 
Так же как и Политех держал «конфетку», ну, а ТИАСУР ликёроводочный 
завод, - такое было разделение влияния у нас. Валера этот был 
преподавателем истории в моём же универе только на истфаке. Жил он по соседству 
с пивзаводом на Учебной, и ночами в мои смены приходил ко мне попить пивка. Не 
то чтобы и очень уважал я этого Валеру, - парень он был мутный, - ну, вернее 
мужичок такой лет тридцати, - с загонами, конечно, человек, но мне с ним было 
очень интересно. Потому что я ему давал домашние задания: завтра ты, Валера, 
будешь мне рассказывать о катакомбном городе под Томском, а на следующую смену 
постарайся вспомнить что-нибудь о городе Грустине. И Валере это было в радость: 
пиво он любил, - ещё и на халяву, извините уж за слэнг, - и рыбку тоже, - 
красную, колымскую, которую я часто получал из дома в бандерольках и в посылках, - 
темой он владел отменно, а преподавал он, кстати говоря, историю Сибири. Всё бы 
хорошо: добра мне этого не жалко было, но Валера постепенно стал наглеть и начал 
приводить ко мне своих студенток, в основном заочниц, - и не просто так: он
принимал у них зачёты. Да. На пивзаводе прямо, в кабинете сбыта и снабжения, - 
я открывал ему, и он там с ними проводил занятия. А перед этим, сами понимаете, 
мне надо было как-то развлекать его студенточек, - ведь гостьи, как-никак. А у меня 
гитара постоянно на работе, - ночью хорошо ведь песни сочинять, а я тогда активно 
занимался этим делом. 
Вот. И значит, я пою Валере этому и девушке, которая пришла с ним, - уж не помню, 
как её зовут, - откуда-то из Парабели что ли, или из Колпашево, - приличная такая 
девушка на первый взгляд, - мне даже стало непонятно, что она здесь делает.  Ей 
нравится, как я пою, и она смотрит  больше на меня, чем на Валеру, - ну, а тому, 
конечно, это не по нраву. Спел я эту песню, - «Дружба», - и хотел было начать о ней 
рассказ, - ну, как всегда. Как вдруг Валера начал сам рассказывать об этой песне. 
И такое он погнал, что я чуть было не упал со стула. «Козин, чтоб вы знали, - это 
человек, который не имел привязанности к женщинам. Он всегда любил мужчин. За это 
он и пострадал: он дважды был наказан государством по статье за мужеложство». 
Ой-ёй-ёй!.. Что он несёт такое, этот  препод?.. Это про кого он?.. Про Вадима 
Алексеевича, что ли?.. Или про кого?.. А препод этот  продолжал: «Он был отвергнут 
обществом. Никто даже не знает, что с ним стало». Как это не знает?..
Он совсем уже того?.. Я даже адрес знаю, где он проживает!.. Козин – это наша гордость!.. 
Он – любимец Магадана! На его концерты не пробиться! И никто у нас о нём такие гадости 
не говорит!.. Однако я молчал, буквально онемев от возмущения. Валера этим пользовался. 
Обращался он всё больше к девушке, - не помню, как её зовут, - пытаясь, видимо, завоевать 
её симпатию к себе, - какой он умный, дескать. «В этой песне гомоэрос Козина представлен 
в каждой строчке, - это гимн педерастии». Что?.. Да эта песня не его, - это, во-первых! 
Во-вторых, она была посвящена Шульженко, - женщине, а не мужчине!.. Ну, и в третьих, это 
просто оскорбление для всех нормальных мужиков: для дяди моего, для Пети, для меня, для 
Сталина, для Черчилля, для Рузвельта, для всех, кто любит эту песню!.. Всё, дружочек. 
Ты сейчас получишь…
«Витя!.. Там к тебе приехали!.. - Вахтёрша с проходной, - тётя Маруся. – Старшина 
милиции!..» Ага. Вохра за мной заехала, - мне надо отлучиться ненадолго, - я ведь с 
ними договаривался на полвторого отвезти меня на Ленина в переговорный пункт. Домой 
хотел звонить, ведь скоро ехать на каникулы, чтоб заказали мне билеты на обратно. 
И мне в голову пришла отличная идея: надо заодно и Пете позвонить на Бурхалу, узнать, 
возможно ли такое, чтобы нашего любимого Вадима Алексеевича кто- либо когда-либо мог 
обвинить за то, о чём и неприлично даже говорить. «Ребяты!.. Я минут на 20 отлучусь. 
Вы здесь не скучайте без меня». А кабинет им не открыл. Я знал уже, что будет дальше. 
А на почтамте у меня знакомая телефонистка. Очень быстро набрала, ведь ночь, и Дебин, - 
с мамой пообщался несколько минут, - и Бурхалу. «Слышь, Петь?.. Я вот чего звоню. Ну, 
тут один … чудак на букву «м» сказал, что Козин наш … неправильной ориентации. Ты понял, 
Петь, о чём я». Петин голос в трубке: «Витя! Это нетелефонный разговор». «Ну, ты скажи 
хотя бы: правда это или нет?» «Неправда». «Всё! Я понял, Петь! До встречи. Скоро буду 
дома на каникулах. Жди в гости». 
У-ух!.. Гора с плеч. Всё, Валер! Ты тоже жди … гостинцев. 
А на пивзаводе хорошо. Все хулиганы в это время спят, - у них активность только до 
полуночи, - а ночью некого ловить. Валера со своей студенткой ждут меня. «Ещё раз 
здрасьте!» Открываю кабинет и приглашаю в него девушку, - не помню, как зовут её. 
«Валера, погоди пока!» Ох, ничего себе! У девушки глаза на мокром месте. «А-а?.. Не 
хочешь с ним?» Та машет головой. «Ну, ладно. Где твоя зачётка?» Выхожу к Валере. 
«Как пивко?.. Нормальное?» Ещё бы. «Ну, а рыбка?» Тоже ничего. «Ну, ставь тогда зачёт 
своей студентке. Да!.. А ты как думал?.. Ставь, Валер! За всё надо платить. … Ага. 
Теперь пойдём со мной. Оденься только. Вот, сюда, сюда. Выходим. … Так, кого ты 
гомаком назвал?..»
Валеру больше я не видел у себя на пивзаводе. Почему-то перестал ко мне ходить. Ну, 
виделись, конечно, в универе пару раз. Я говорю ему: «Привет, Валера!.. А ты что, 
пивко уже не пьёшь?..» А он проходит мимо: и ни здрасьте, и ни до свидания, - зазнался, 
видимо. Студентку эту тоже больше я не видел. Утром проводил её тогда до общежития, и 
всё: уехала она куда-то … в Стрежевой. Забыл вот только. Как её зовут?..
А с Петей я увиделся уже через недельку. Не на Бурхале, - он сам меня нашёл, Бог знает 
где: на Бахапче, в охотничьей избушке. Банька там была ещё, парилочка – убойная, и 
прорубь. Хорошо так отдохнули, заодно и всё обговорили. Ну, и вот что я узнал от Пети. 
Слухи о неправильной ориентации Вадима Алексеевича Козина – это в чистом виде происки 
его врагов. А главный враг его был хитрый и коварный, - абсолютно беспринципный: он 
шагал по трупам, добиваясь своей цели. Это был Лаврентий Берия. Вражда с ним началась 
у Козина ещё в конце 30-ых. Из-за женщины – Марины Расковой. Той самой легендарной 
лётчицы, установившей мировой рекорд по дальности полёта, удостоенной за этот подвиг 
Золотой звезды Героя Советского Союза. А ещё она была красавица, - свободная причём, 
незамужем, - она была возлюбленной Вадима Алексеевича, об их романе знала вся Москва. 
Понятно, что Марина отвечала Козину взаимностью. Однако же, и Берия в неё влюблён был 
тоже, а вернее просто он хотел ей овладеть, - как многими и многими красавицами, даже 
и замужними, - отказа он не знал ни от одной из женщин, - он был всемогущ в то время, - 
все его боялись: время это было страшное. Но вот Марина Берии в любви отказывала. Она 
предпочитала ему Козина. А Козин был любимцем Сталина. А Сталин был главнее Берии. Но 
это ведь ещё не всё. Чуть позже у Вадима Алексеевича был ещё один роман, - с Ниной 
Бадигиной – первой красавицей Москвы, любви которой тоже добивался Берия. И тоже не 
добился. Из-за Козина опять же. За его спиной ещё немало женщин пряталось от Берии. 
С одной из них Вадиму Алексеевичу даже пришлось заключить фиктивный брак. И это было 
уже в 43-ем. 
А я спросил тогда у Пети: «Ну, откуда ты об этом знаешь?» Он ответил мне: «Из 
автобиографии Вадима Алексеевича Козина. Которую он написал собственноручно. Для 
потомков. Чтобы знали правду, а не кривотолки». «Ладно. Дальше, Петь, рассказывай».
А дальше был арест. 2 мая Козин ещё делал праздничный концерт перед работниками 
Прокуратуры СССР в присутствии Вышинского, Кобулова и Берии, - и все ему рукоплескали: 
Козин даже исполнял на бис два раза свой коронный номер «Ритатухи ходил к Нюхе», - 
песенку, которую любил сам Сталин, - вождь частенько даже напевал её, при этом 
пританцовывая. А уже 13-го мая Вадиму Алексеевичу был предъявлен ордер на арест, 
подписанный ни кем-нибудь, а Виктором Бочковым – Верховным прокурором Советского 
Союза. Что этому предшествовало.
С самого начала Великой Отечественной войны Козин непрерывно ездил по фронтам с 
концертами, - частенько даже и на линии огня, - он был востребован: его любили в 
армии, его ценили и во флоте. А мать его и сёстры находились в Ленинграде, окружённом 
немцами со всех сторон. Вадим Алексеевич обратился напрямую к Берии, - он мог себе 
позволить это, -  и тот пообещал заняться этим делом персонально, то есть организовать 
их вывоз по «Дороге жизни» через Ладожское озеро. Однако этого не сделал. А зимой 42-го 
года прямо возле своего дома из-за хлебных карточек на всю семью была убита младшая 
сестра Вадима Алексеевича, - и мать его – уже почти ослепшая от голода, - и две других 
его сестры оказались в очень сложном положении: без хлеба. Козин вновь уже не 
обратился, а в ультимативной форме потребовал от Берии помочь ему в этом вопросе, 
иначе он отказывался выезжать на фронт с концертами.  И тот опять пообещал ему: что 
занимаемся, мол, вывезем, - не беспокойся. Только вскоре вывозить уже из Ленинграда 
было некого: вся семья Вадима Алексеевича умерла голодной смертью. И тогда в порыве 
гнева Козин обвинил в их смерти Берию, назвав его лжецом. И тот, конечно, этого не 
смог простить ему.
В апреле 43-го Вадима Алексеевича пригласили для беседы в Кремль. Вызывал его секретарь 
Московского горкома партии Александр Щербаков, - фигура очень важная, приближенная к 
Сталину. И в кабинете Щербакова оказался вдруг и Берия. Ему, что называется … в глаза, 
а он спокойно, как ни в чём и не бывало: «Ви не скашете, Ватим … запил вот, как вас … 
Алексеевич. Пачему ви не поёте в своих песнях о таких героях, как товарисч Сталин?..» 
А товарищ Козин всё ещё в обиде был на Берию, и он съязвил: «Да голос у меня не тот, 
товарищ Берия! Ведь я же тенор. Рад бы спеть, да не могу». А Щербаков его ещё 
переспросил, не менее язвительно: «Товарищ Сталин, значит, не герой для ваших песен?» 
Козин лишь пожал плечами: извините, мол. И всё. И участь Козина была уже предрешена. 
Да был бы человек, статья всегда найдётся. Этим принципом и руководствовались в те 
годы органы НКВД. И Козин обвинён был в шпионаже, - якобы работал он на Геббельса. 
А это всё: расстрел. Но после Тегерана Сталин смягчил его участь: «Пусть живёт!», - 
и Козину оставили лишь обвинения в антисоветской пропаганде, - получил он 8 лет 
исправработ на Крайнем Севере, - «и в дальний путь на долгие года!..»  Действительно, 
спасла его тогда от смерти эта песня, - «Дружба». Но, однако же, и вред был от неё 
немалый. Усмотрел в этой песне ушлые энкавэдэшники намёк на однополую любовь: «Мы так 
близки, что слов не нужно». Вывод ясен: Козин – педераст. Вот так и доложили Сталину, 
вот так и загуляла баечка об этом по этапам вплоть до Магадана. Цель оправдывает 
средства. Козин был морально уничтожен, - его честь была растоптана. 
Тут я спросил у Пети: «А статью о мужеложстве Козину вменяли или нет?». Мой друг 
категоричен был, ответив: «Нет. Всё это слухи, и не более того. Я видел сам, вот этими 
глазами справку об освобождении Вадима Алексеевича. Не было там никакого мужеложства». 
Ничего себе!.. «Так, а повторный срок, за что он получил?» «А не было второго срока!.. – 
Петя вновь категоричен был. – И это тоже только слухи!.. Не было ни срока, ни суда, ни 
следствия! Его подставили». «А кто?» «Завистники!.. Его коллеги и друзья, так 
называемые. Слава к Козину вернулась, многократно приумноженная. Он снова начал 
гастролировать по всей стране: ажиотаж вокруг его концертов был невероятный, - просто 
фантастический. А за его пластинками стояла очередь по километру в каждом городе 
буквально, - это был его триумф!.. И деньги тоже снова полились рекой. Ему казалось: 
всё, свобода, - нет теперь ни Берии, ни Сталина, - гуляй теперь!.. Но был ещё Хрущев. 
Ему и донесли, что Козин снова щеголяет с бриллиантовой звездой на фраке, как и до 
войны. А тут ещё один грузин, - придурок, - на концерте в Сочи подарил ему соболью 
шубу: ты, мол, в Магадане, - холодно тебе: носи!.. Накаркал, блин!.. Никита как узнал 
об этом, - тоже полудурок, - так ногами и затопал: «В Магадан его обратно!.. Пусть 
оттуда носа не высовывает!..» Всё! В Хабаровске ему и сделали подставу, - в гостинице 
«Дальний Восток». К нему в номер поздно вечером стучится юноша какой-то: помогите, 
мол, в беду попал, обворовали. Алексеич запустил его, без задней мысли. Ну, и всё. 
Чекисты тут как тут: за белы рученьки его и в воронок. И дело возбудили: по статье 
121-ой, - это мужеложство, - да, действительно, - такое дело было. Только не было 
судимости. Ведь дело прекратили за отсутствием состава преступления. Но с Алексеича 
тогда подписку взяли: с Магадана больше ни ногой!.. И так вот он осел у нас, в столице 
Колымы. И 30 лет уже живёт, почти безвыездно. А  если гастролирует, то лишь по 
Дальнему Востоку: по Камчатке, по Курилам, по Якутии, по Сахалину, а туда нельзя!.. 
И вот заметь: за эти 30 лет никто и никогда его не мог бы заподозрить даже в чём-то 
непотребном, - не было такого: ну, ни разу. Вот тебя я, почему тогда не познакомил 
с ним, хоть ты просил меня об этом?.. Я боялся Алексеича скомпрометировать. Ты понял?..» 
Что здесь было непонятного?.. «А с женщинами как?.. Встречается он с ними?..» Петя без 
малейшего сомнения: «А как же?.. Иногда встречается. Не часто, правда, - он ведь 
в возрасте уже. С материка к нему одна зазноба приезжает в гости, - видел пару раз её: 
приятная такая женщина, значительно моложе его возрастом. Алексеич говорит ей: оставайся, 
мол. А та всё обещает: мол, останусь, а сама только наездами». 
Вопросов больше не было. «Ах, злые языки! Они страшнее пистолета», - прав был Грибоедов. 

P.S. 
В 1983-ем году 80-летний Вадим Алексеевич всё-таки решился на женитьбу и сделал предложение 
своей любимой женщине Дине Климовой.
Спустя десяток лет  ещё страна, - уже Россия, - отмечала 90-летний юбилей Вадима Козина. 
И в Магадан тогда слетелось множество гостей со всей страны: Иосиф Кобзон, Валентина 
Толкунова, Махмуд Эсамбаев, Бэла Руденко и другие мастера искусств. Юбилейный вечер 
проходил в Магаданском музыкально-драматическом театре, где маэстро проработал много лет. 
Зал был переполнен, но кресло юбиляра было не занято, - Козин почему-то не пришёл. А дом 
его неподалёку: в двух шагах буквально от театра, и Кобзон решил сходить к нему и лично 
пригласить маэстро. «Нет, ребятушки!.. Банкуйте сами, без меня. – сказал ему маэстро. – 
Видишь, Ёся, я вон, в валенках сижу, - вообще, их не снимаю. А на юбилее надо быть во фраке. 
Как я буду выглядеть?.. Смешно, однако». Чувство юмора не покидала юбиляра даже в столь 
преклонном возрасте. А он уже не мог ходить. Но рядом с ним была его верная подруга – Дина. 
Через год Вадима Алексеевича Козина не стало. В его квартире - №9 и в соседней - №10 был 
открыт музей. Первым директором его стала Дина Акимовна Климова. 
И в завершение представлю клип. Увы, какого-либо видео Вадима Алексеевича Козина, исполняющего 
эту песню – «Дружба» - нет, - по крайней мере, я не смог его найти. А песню эту исполняют очень 
многие, - буквально все, кому не лень, - не петь её нельзя: она любима всеми. Но, однако, 
лучшим современным исполнителем шедевра этого мне представляется ансамбль «Бархатный сезон». 
Частенько его слушаю и не могу наслушаться: блестяще исполняют эту песню Нина Мокшина и 
Маша Москаленко. Только жаль, что Нины Мокшиной – красавицы с короткой стрижкой в этом клипе, - 
больше с нами нет. Она ушла недавно. Светлая ей память.
Подпоём?..

https://ok.ru/video/245120373237 
vk youtube
РаШа FM

Ошибка в тексте?
Выделите ее мышкой.
И нажмите Ctrl+Enter
Реклама
Loading...

Ошибка в тексте? Выделите ее мышкой. И нажмите Ctrl+Enter
Использование материалов сайта запрещено. © 2004-2015 Музей Шансона